Жанна ДАНИЛОВА
Помните такой триллер – голливудский «Face off» («Без лица»), где герои Николаса Кейджа и Джона Траволты поменялись социальными ролями? Серийный подонок похитил лицо благородного копа.
Мне лет десять. Я смотрю и поражаюсь: у Траволты (уж простите) типаж негодяйский, а Кейдж – рыцарь с глазами Бэмби. И вот они меняются внешностью, сюжет ясен, ты видишь «ху из ху», но это лицо… Оно прежнее, только взгляд уже не тот. Недобрый.
Из тех же моих детских, не киношных размышлений – один бабушкин рассказ, её первые детские воспоминания. Яркое солнце слепит и обжигает глаза. Отовсюду слышен лай немецких овчарок и гортанные крики: «Партизанен». Охотились. Он прятался где-то в садах, и всю деревню выгнали его ловить. Нашла – моя бабушка с другими девочками. Он убил себя и лежал в траве с ружьём. От головы ничего не осталось. Каким он был до смерти? Как звали его?
– Мы нашли у него в карманах одну лишь карточку, на ней – молодая женщина и маленький ребёнок. Семья, наверное, – говорит бабушка. – Он точно не наш, и откуда, кто – никто не знал. Мы не партизанили, наших мужчин сразу призвали на войну, потом оккупация, а после нас выгнали оттуда.
Бабушка родилась под Феодосией в тридцать пятом. И пока их не депортировали из Крыма, успела застать фашистскую оккупацию и немцев на постое в их доме. В её памяти автоматы – не игрушка, из них стреляли, из них целились в живых людей. Когда мы с ней идём в Бессмертном полку – она у себя на балконе в Салавате, я – по проспекту Победы в Оренбурге, – наш телефонный разговор начинается с этого «партизанена». Почему она вспоминает его каждый год и горько плачет? Не знаю, но мне тоже больно.
В этом году мы не пойдём вот так. Не потому, что шествия по улице не будет. Я не дозвонюсь до неё больше. Это первый май без неё.
А на днях у моего подъезда снова распустилась сирень. Ей всё нипочём. Сладкий такой, пьяняще-приторный аромат врезается в тело под громкое воробьиное чириканье. И у меня перед глазами вдруг – тот загнанный парень. Будто она мне своё воспоминание оставила и в голову вложила. Помни и поминай! Я буду.
Они уходят. Фронтовиков – единицы. Блокадники, военные дети – тают, будто свечки. Кто сохранит их недетские воспоминания? Кому они нужны? Думаю, нужны моему растущему ребёнку. Мне нужны, всякий раз, когда объясняю, что те немецкие дети, с которыми я играла в детстве в немецком селе на Урале, это неплохие дети. А мои друзья из Германии – обычные люди, не демоны. И что расизм, шовинизм, нацизм не имеет национальности, не имеет чёткого лица. Он – без лица. Но когда человека поражает эта зараза, он внешне вроде бы всё ещё классный Николас Кейдж, лишь взгляд – серийного убийцы.
