Июнь в России – месяц пушкинский. 6 июня по новому стилю Александр Сергеевич явился на свет в Москве.
О чём и гласит запись в метрической книге церкви Богоявления в Елохове: «у Моэора Сергия Львовича Пушкина родился сын Александр». Майор Пушкин по случаю рождения Саши, как и доныне почти все новоиспеченные отцы… Нет, не выпил, а обрадовался. Хотя потом и выпил, наверное, на радостях, почему бы и нет?
Александр Сергеевич – личность всякому россиянину знакомая, как собственная тень. С малолетства тебе читают сказки Пушкина, в школе велят учить «Я помню чудное мгновенье…», а став постарше, ты сам лихорадочно повторяешь, спеша на свидание к девушке:
Я знаю: жребий мой измерен,
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с Вами днем увижусь я.
На девушек это четверостишье действует безотказно. Даже на тех, кто Пушкина знает лучше твоего. Сам проверял. А всё почему? Во-первых, конечно, по той причине, что девушки ситуацию примеряют на себя. А во-вторых, потому, что это по-пушкински изящно и точно.
Как романтично-изящна «Капитанская дочка», книга особой гордости оренбуржцев. В наших пределах, в Черноречье, например, в сентябре 1833-го Пушкин, как отмечают летописи, «собирал материал» для своей будущей повести о пугачёвщине. С тех пор «собирание материала» – любимый предлог для всякого пишущего гражданина России удрать из дома в «творческую командировку».
На самом деле к тому времени Александр Сергеевич хорошо поработал в архивах, и фабула повести уже наверняка жила в его воображении, а то и в набросках. В Оренбург, осмелюсь утверждать, приехал он за деталями, которые, как известно, делают текст литературой.
Детали времен русского бунта 1773–75 годов во множестве преподнесли поэту генерал-губернатор Василий Перовский, его чиновник особых поручений Владимир Даль (тот самый, который словарь Даля собрал), начальник Неплюевского военного училища Константин Артюхов и, конечно, 75-летняя бердинская казачка Арина с говорящей фамилией Бунтова. Отсюда Пушкин вывел в мировую литературу описание осаждённого Пугачёвым Оренбурга, «золотой избы» в Бёрдах, «столице» бунтовщика, а ещё – личности самого «ампиратора» Пугачёва.
Пушкин был великий книгочей и книги ценил. С дороги писал он жене Наталье Николаевне, что, мол, книги в пути побились в сундуке, а потому настроение у него гадкое, и лучше бы детям вести себя смирно и не попадаться под горячую руку, «а то прибью».
Все ли мы, дети, выросшие на сочинениях Александра Сергеевича, любим его книги? Или поэт у нас остался лишь ильфопетровской присказкой в разговоре: «уши от мертвого осла получишь у Пушкина»? И многим ли нужен Пушкин в частности и литература вообще? А вот я вам расскажу историю в тему.
Было это много лет назад. Служил я тогда в Советской армии на Дальнем Востоке, рядом с китайской границей. И числился у нас на дивизионе ПВО боец по имени Коля, а фамилия значения не имеет, потому что это персональные данные, а был Коля, скажем так, малость не в себе, но врачебную тайну разглашать нельзя.
Время было, как всегда, непростое, империалисты совсем стыд потеряли, заслав в наше воздушное пространство южнокорейский «Боинг» с разведывательными целями, тут же сбитый, а в космос регулярно запускали с теми же целями челнок «Челленджер», который вскоре почему-то взорвался.
В общем, Коля понадобился армии, несмотря на имевшийся у него головной диагноз. Понятное дело, автомат ему давали только в случае объявления готовности № 1 (когда все мы разбегались по своим постам) и то без магазина с патронами. С ним он и охранял нас, занятых, в свою очередь, охраной воздушных рубежей страны. В остальное же время Коля пропадал в котельной, обеспечивая личный состав теплом.
А надо вам сказать, что я был на дивизионе общественным библиотекарем и раз в месяц, набив книгами коробку из-под яблок производства близлежащей страны, считавшейся тогда потенциальным противником, а теперь она нам лучший друг, ездил в бригадную библиотеку, чтобы привезти новые книжки. По возвращении, представьте себе, выстраивалась в мою кандейку очередь – за литературой. И однажды вечером, когда почти все книги были разобраны, на пороге возник Коля – в засаленном бушлате, с присыпанными угольной пылью руками, лицом и сапогами.
– Чё-нибудь осталось? – спросил истопник.
– Да вот – Пушкин…
– Прикалываешься? – нехорошо сощурился Коля.
– Ты в карты играешь? – нашёлся я.
– Ну.
– Вот и почитай про это дело, – с теми словами я вручил Коле «Пиковую даму» в девственно-белой картонной обложке, не рассчитывая, впрочем, что он эту обложку раскроет.
Он вернулся следующим вечером и протянул мне захватанный угольными пальцами томик:
– Слышь, а книжка классная! Как старуха-то его наколола, а!..
Не скрою, гордость за Пушкина, за гений его, пробивающий самых, казалось бы, непробиваемых читателей, переполнила меня. «Вот какими путями распространяется просвещение!» – к месту вспомнил я пушкинские слова из «Барышни-крестьянки».
Может быть, Коля вынес из «Пиковой дамы» вовсе не то, что хотелось бы моралистам и пуристам-пушкинистам. Может быть, головная проблема его от этого не уменьшилась. Может быть, может быть. Но он прочел Пушкина – сам, добровольно и с интересом. И «книжка» оказалась для него «классной». Разве этого мало, чтобы радоваться за Пушкина, у которого появился ещё один настоящий читатель?
Александр Сергеевич ждёт нас. Ему некуда торопиться. Нам – есть, жизнь конечна. Так поспешим открыть Пушкина.
Вячеслав Моисеев
Фото автора
